“Salus populi suprema lex est”
Международное общественное объединение

1872 - 2022

Russian Physical Society, International

Международное общественное объединение Русское Физическое Общество (сокращённо – РусФО, RusPhS) - добровольное объединение учёных, инженерно-технической интеллигенции, изобретателей, предпринимателей для совместной интеллектуальной и научно-практической деятельности в области естествознания, - науки о природе.
Научная цель: построение единой физической картины мира и поиск основной целевой функции человечества.

Руденко М.Д. Формула Жизни. Экономические монологи. - Часть II (окончание)



ФОРМУЛА ЖИЗНИ
(Часть вторая)

Миколо Руденко
 

2. Адам Смит и Евгений Онегин.

Виноват ли Евгений Онегин?

Прежде всего возникает вопрос: что перед нами - абсолютный закон природы или условная схема, которая может рассматриваться всего лишь как первая попытка установить некоторые взаимосвязи в экономике?

Не только в нашей стране, но и во всём мире Адам Смит пользуется неизмеримо большей популярностью, нежели автор «Экономической таблицы». Для того чтобы слыть образованным человеком, почему-то не обязательно знать, кто такой Франсуа Кенэ. Но если ты не знаешь, кто такой Адам Смит, за тобой не признают даже начального образования. Так это выглядит сегодня, так было и полтора столетия назад, когда Евгений Онегин, учившийся «чему-нибудь и как-нибудь, - 

Бранил Гомера, Демокрита;

Зато читал Адама Смита
И был глубокий эконом,
То есть умел судить о том,
Как государство богатеет
И чем живёт, и почему
Не нужно золото ему,
Когда простой продукт имеет».
  Но вряд ли в салонах онегинских времён серьёзно обсуждалась «Экономическая таблица» Ф. Кенэ. И вряд ли Евгению было известно, что его кумир приобрёл мировую славу как первый критик физиократов. Почему же основатель ФИЗИЧЕСКОЙ экономии Ф. Кенэ был почти забыт, а его критик (основатель экономии ПОЛИТИЧЕСКОЙ) не только получил широкую известность, но и подготовил почву для возникновения марксизма? Причин много. И не всегда они имеют научный характер.

В отличие от физики, химии и других естественных наук, экономия как наука развивается крайне медленно. Новое слово в ней появляется не чаще, нежели раз в столетие. Оно сразу увлекает за собой пылкие умы, немедленно возникают политические течения, требующие коренного переустройства мира.

В физико-химических опытах реакции протекают в считанные секунды. В течение месяца или года можно тысячи раз повторить один и тот же опыт, чтобы затем вывести непререкаемую формулу. Экономия также предлагает свои формулы, однако их проверка требует столетий. Раньше, чем та или иная экономическая формула может быть проверена, должны появиться и погибнуть целые империи. Затем должен придти синтетический ум, который сумеет разобраться в коренных причинах, породивших народные трагедии. И это великое благо, если такой ум, наконец, приходит! Чаще всего ему не позволяют появиться на свет Божий: то ли сгноят в сумасшедшем доме, то ли расстреляют.

Материал, с которым приходится работать эконому, чрезвычайно неблагодарен, ибо он есть государство. Каждое государство имеет своих отцов-благодетелей, которые весьма ревниво относятся к новым идеям. Для них лучше, если всё идёт по-старому. Анатомировать можно только умершие государства, а живое требует непрестанного восхваления ...

Но, всё же, не будем надеяться, что мы далеко ушли от средневековья. Да, будем надеяться! Горький опыт нашего народа должен быть обобщён и осознан. Посему укрепимся в мужестве, чтобы заняться той работой, в которой сегодня больше всего нуждается наше общество.

Мне кажется, что трагическая сторона нашего опыта освещена достаточно: Хрущёв начал - Солженицын завершил. Вряд ли можно что-либо добавить к тому, что было ими сказано. Я имею в виду не количественную, а качественную сторону дела. Сколько бы новых фактов нам теперь не сообщали, - это не прояснит сути. Поэтому не станем лишний раз напоминать о жертвах лагерей и тюрем. У меня иная задача: я попытаюсь ответить на вопрос, почему всё это стало возможным.

Мой ответ может показаться странным и даже нелепым: в том, что у нас появился Архипелаг Гулаг, виноват Евгений Онегин. Речь идёт, конечно, о верхушечной среде русского общества.

Нет, это не попытка обелить Сталина. Однако было бы наивным полагать, что сталинщина является всего лишь следствием деспотического характера Иосифа Кровавого - у неё есть исторические корни; и они уходят очень глубоко.

Онегин задуман Пушкиным как обобщённый образ просвещённого сословия начала XIX столетия, когда мир вступил в промышленную революцию. Её эхо докатывалось и до России. Это было всего лишь эхо - его улавливали только петербургские и московские салоны. Сама Россия ещё не задумывалась о том, чтобы открыть дорогу паровому двигателю.

Всегда, во все времена истинных интеллигентов было меньше, нежели умельцев прослыть интеллигентами. Хорошо известно, что идеи носятся в воздухе. Но именно поэтому они легко превращаются в моду. Онегин не случайно был «как денди лондонский одет». Не случайно также он «бранил Гомера, Демокрита» - Евгений желал прослыть «глубоким экономом». Это соответствовало представлениям того времени об истинно просвещённом человеке. И не только в России, но и на Западе.

Как бы ни были велики те культурные ценности, которые достались нам от прежних эпох, однако мы знаем, что они, эти ценности, не смогли оградить древний мир от упадка и гибели. И только во времена Евгения Онегина появилась новая духовная ценность, - наука, пытавшаяся изучить корневую систему государства, главныe закономерности его процветания или упадка. Образованные люди сразу почувствовали величие задач, которые ставила перед собой экономия. А поскольку всё в этот мир приходит по закону отрицания отрицания, то на фоне эпического величия, которым дохнула на современников новая наука, даже Гомер казался бряцающим на лире бездельником. Поэтому Онегин его и бранил. Это тоже была мода.

Идеи носятся в воздухе потому, что людям свойственно извлекать опыт из увиденного и пережитого. Все видели, каких успехов достигла Англия, вставшая на путь промышленного развития. И хотя русское дворянство когда-то во всём подражало французам, однако Франция слишком долго оставалась аграрной страной. Поэтому во времена Пушкина произошла духовная переориентация: Онегин даже внешне, в манерах и одежде, подражает англичанам, а не французам. Вот почему какая-то странная табличка, которую некогда сочинил доктор Кенэ, в России осталась незамеченной. Зато идеи Адама Смита, подсвеченные и расцвеченные успехами его родины, сразу же облетели мир и докатились до петербургских салонов. Они казались истинно научными не потому, что такими были на самом деде, а потому, что исходили из Лондона.

Адам Смит утверждал то, что внешне соответствовало опыту. Доктор Кенэ хотя и был основателем экономии как науки, однако его учение многим людям казалось противоречащим здравому смыслу. Оно менее всего соответствовало бьющему в глаза опыту - оставалось в области чистой теории.

Вдумаемся в основополагающий вывод Ф. Кенэ, на котором зиждется его «Экономическая таблица»: ТОЛЬКО ТРУД ЗЕМЛЕДЕЛЬЦА ЯВЛЯЕТСЯ ПРОИЗВОДИТЕЛЬНЫМ, ОСТАЛЬНЫЕ ВИДЫ ТРУДА - СОВЕРШЕННО БЕСПЛОДНЫ. Промышленность - Кенэ не только считает бесплодной, но даже всех людей, работающих на фабриках и заводах, именует «бесплодным классом». И капиталист, и рабочий ничего не создают - они творят мнимые ценности.

Прежде всего возмутилось сердце англичанина, законно гордившегося своей промышленностью: что за чудак этот Кенэ! - Промышленные изделия Лондона покоряют мир, приносят капиталистам баснословные прибыли. Какое же это бесплодие? Зарапортавался старик Кенэ - его нужно исправить. Науку основал полезную (её следует развивать!), но в самом главном он, конечно, ошибался.

«Здравый смысл», который когда-то подвёл французских академиков, не желавших признавать, что камни (метеориты!) могут падать с неба, победил и на сей раз. Что касается тех салонов, где блистал Онегин, то здесь дело обстояло ещё проще: о самом Кенэ ничего не слышали. С Запада приходило только самое громкое - то есть модное. Мода на физиократов к концу ХVIII столетия начала угасать, - английская экономия (уже не ФИЗИЧЕСКАЯ, а ПОЛИТИЧЕСКАЯ) брала верх.

Но если бы даже идеи Кенэ проникли в петербургские салоны, то вряд ли бы они получили одобрение Онегина. Мало того, что он обладал поверхностным умом - ему ещё было свойственно пренебрежение к крестьянскому труду. И вдруг именно этот труд объявляется единственно производительным! Конечно, это должно было расцениваться как отсталость мысли - не комильфо.

И хотя Н.Г. Чернышевский был далёк от того, чтобы гнушаться запахом крестьянского пота, однако он также унаследовал от русского дворянства отрицательное отношение к теории Ф. Кенэ. За отцом ФИЗИЧЕСКОИ ЭКОНОМИИ на два столетия укрепилась репутация ретрограда.

Поэтому нет ничего удивительного, что К. Маркс, занявшись изучением ПОЛИТИЧЕСКОЙ экономии, целую жизнь истратил на то, чтобы, наконец, осознать: да, ведь, они были правы, - эти похороненные А. Смитом физиократы! ...

Но трагедия состояла в следующем: осознав это, К. Маркс уже ничего не мог предпринять. За его спиной стояли пухлые тома «Капитала» - громадного по объёму произведения, с которым по существу никто не спорил. А если и спорили, то при этом выдвигались такие аргументы, которые не имели отношения к научной стороне вопроса: они касались только политики. Истинно научный спор с теорией К. Маркса должен выглядеть почти так же, как с теориями А. Смита и Д. Риккардо. Однако эти теории до наших дней пользуются большим уважением, а физиократы всё ещё подвергаются всевозможным нападкам. Они получили частичную реабилитацию только благодаря К. Марксу.

Последняя страница четвёртого тома «Капитала», где К. Маркс полностью переходит на их сторону, выглядит чем-то микроскопическим по сравнению с тысячами страниц, на которых он подвергает их критике. Но, даже критикуя физиократов, Маркс не забывает отметить:

«Существенная заслуга физиократов состоит в том, что они в пределах буржуазного кругозора дали анализ капитала. Эта-то заслуга и делает их настоящими отцами современной политической экономии».

А. Смит также один из классиков буржуазной политэкономии. Но дал ли он анализ капитала - пусть даже с буржуазных позиций?

Именно данный вопрос нам и следует рассмотреть. Ведь это чрезвычайно много, - дать анализ капитала! А какой анализ лучше, - буржуазный или пролетарский, - дело особое. Не уяснив этого, мы ровным счётом ничего не поймём в собственной истории.

Моё утверждение, что в наших бедах виноват Евгений Онегин, содержит некоторую долю юмора, но это печальный юмор. Мы вправе обвинить отечественную интеллигенцию в верхоглядстве: все духовные ценности она привыкла брать с Запада, но плохо разбиралась в том, что берёт. Так, например, западная интеллигенция, получив учение К. Маркса, не спешила применить его на практике. Западные интеллигенты, имеющие большой опыт интеллектуальной жизни, перевидали немало теорий, которые поначалу казались бессмертными, а затем преспокойно уходили в небытие. Поэтому они вполне резонно рассуждали: по крайней мере, раньше нужно дочитать Маркса до конца, затем делать выводы. А мы, не дочитав, схватились за оружие. Вот и попали в западню.

Мёртвых мы уже не воскресим. Однако будем беспощадны в анализе, чтобы сохранить живых, - детей и внуков наших. Эта задача даёт нам право разговаривать безбоязненно, - не считаясь с тем, что кому-то наши разговоры могут не понравиться. Врагом нашим является только невежество - ни один человек, любящий других людей, врагом ИСТИНЫ быть не может.

Итак, сосредоточим внимание на исходных субстанциональных позициях Ф. Кенэ и А. Смита первейших антиподов, чьи разногласия породили бурные события, из которых состоит история двух последних столетий. Страстных трибунов оставим в стороне: тот, кто говорит о главном, - разговаривает тихо. Кенэ и Смит не были трибунами, однако сотни пламенных Маратов не сделают того, что сделали эти тихие люди.

Адам Смит был моложе Ф. Кенэ почти на три десятилетия, однако на поприще экономии они выступили примерно в одно и то же время. Некоторая разница во времени имела только то значение, что А. Смит был не первый - он уже мог читать Ф. Кенэ, размышлять над его произведениями и подвергать их критике.

Вторая половина ХVIII столетия была периодом бурного развития мануфактурного капитализма. Со всех концов света к берегам Темзы двигались корабли с колониальным сырьём, которое нуждалось в переработке. Эго был мировой конвейер, начало которого скрывалось от глаз Адама Смита где-то за морями и океанами. И вот перед нами тот случай, когда психологические причины порождают самую чудовищную изо всех ошибок человечества. Смит не мог понять физиократов - у него для этого не хватало жизненного опыта. То, что людям дарит земля, выгружалось из корабельных трюмов. Дальше начинался труд людей на предприятиях. Вот по какой причине земля, - её материнское лоно, - совершенно не учитывается в теории А. Смита. Корни экономического древа повисли в воздухе. Однако Смит этого не замечает - ему кажется, что он охватил процесс производства полностью. На самом деле производства здесь вообще не было, так как оно, производство, вместе с землёй оставалось там, где загружались корабельные трюмы - то есть в колониях.

Следует также указать на то обстоятельство, что А. Смит по образованию был филолог. Свою трудовую жизнь он начинал как преподаватель литературы. С другой стороны, Ф. Кенэ всю жизнь отдал врачебной деятельности и только к 60-ти годам у него явилась мысль заняться экономией. Впрочем, это было не совсем так: не он искал и, наконец, нашёл «Экономическую таблицу», а, по-видимому, она сама нашла его.

Почему я фиксирую внимание на этих фактах? Потому, что Ф. Кенэ в своей «Экономической таблице» остался анатомом и физиологом. Он отлично знает, что в человеческом теле существует орган, снабжающий весь организм энергией. Общество это некая сумма человеческих организмов, которые в своей физической сущности не отличаются друг от друга. Поэтому столица Франции имеет своё «Чрево», как в течение веков именовался парижский продовольственный рынок.

Всё это, конечно, было и в Лондоне. Но так уж случилось, что эдинбургский преподаватель литературы не заметил этого органа в английской экономике. Смит родился и вырос в семье таможенного чиновника; земледелие никогда не привлекало его внимания. К тому же английская промышленность опиралась не на собственное земледелие (его бы не хватило для такого размаха!), а на сельское хозяйство колониальных стран. На Англию и её промышленность работал почти весь гумусный слой земного шара, и, наконец, самое главное: недостаточное знакомство с естествознанием не позволило Смиту проявить ту последовательность мысли, к которой с молодых лет привык королевский врач Франсуа Кенэ.

Здесь уместно напомнить о другом враче, который открыл и обосновал закон сохранения и превращения энергии. Речь идёт о Юлиусе Роберте Майере. Произошло это через сто лет после открытия «Экономической таблицы», однако исходные позиции этих великих открытий одни и те же: и Кенэ, и Майер начинали с человеческого желудка, снабжающего организм энергией. Кстати говоря, именно Майер впервые указал на Солнце как единственный источник энергии, которым пользуются люди. Совершенно естественно, что эта энергия, прежде всего, приходит к нам в виде злаков.

При более глубоком изучении этого вопроса окажется, что закон сохранения и превращения энергии открыл не Майер, а Кенэ. Однако Ф. Кенэ исчислял энергию не в джоулях, а в ливрах - то есть именно так, как она может и должна исчисляться в экономике.

Но именно потому, что энергия, которой пользуется общество, приобретает характер стоимости, ни Смит, ни Рикардо, ни Маркс не поняли истинного смысла теории Ф. Кенэ. Не поняли потому, что у них не созрел ответ на вопрос: что такое деньги?

Впрочем, современники не поняли также и Майера - он закончил свою трудную жизнь в психиатрической больнице. И то же самое произошло с Сергеем Подолинским, - единственным из смертных, кто дал истинно научное объяснение прибавочной стоимости: это есть ПРИБАВОЧНАЯ ЭНЕРГИЯ СОЛНЦА!

Достаточно соединить открытие Кенэ с открытием Майера - и мы легко получим то, что получил С. Подолинский. Но вот ведь какая эта проклятая проблема: до сих пор легко соединимое существует порознь - и поэтому экономическая жизнь остаётся областью легковесных теорий, которыми снабдили её весьма далёкие от естествознания Адам Смит и Д. Риккардо. Затем из их теорий появляется теория Маркса, а на ней - сталинщина. Так выглядит этот трагический генезис, который начинался весьма безобидно: далёкие от науки люди возомнили себя учёными. И мир почему-то им зааплодировал: браво, браво! Тем временем истинные учёные погибали в психиатрических больницах. Из этого видно, что психиатры не проявляют особого «новаторства» - за этой наукой всегда было много грехов.

То обстоятельство, что энергия в экономике измеряется не какими-то хитроумными приборами, а ливрами, долларами, рублями, всегда создавало иллюзию, что основой политической экономии может служить бухгалтерия. Именно так понял «Экономическую таблицу» Ф. Кенэ его современник А. Смит - и с тех пор эта грубейшая ошибка гуляет по миру, угрожая человечеству всеобщим истреблением. На самом деле экономия - это особая отрасль физики: она занимается энергетическими процессами общества.

Смит изучил движение стоимости от корабельных трюмов через мануфактурные предприятия к покупателям. Всюду он видел труд людей, его это вдохновляло - он своей теорией сказал то, что полтора столетия спустя М. Горький выразит крылатой фразой: «Человек - это звучит гордо!» Против этого можно было бы не возражать, если бы не произошло опасное смешение физики с лирикой. «Низкие» истины науки были отброшены и забыты, физиология общества растворилась в благоговейном преклонении перед проворными руками тружеников - и вот уже до слёз растроганный преподаватель литературы изрекает отнюдь нефизиологическую сентенцию: неверно, что чистый продукт создаётся только в земледелии - всякий труд создаёт прибавочную стоимость...

Мы только притворяемся, что не любим лести - все мы любим лесть! Нам польстили, нас возвеличили - и мы обрадовались: вот она, истинная наука!

Здесь именно здесь (!) происходит затемнение проблемы, которое потянулось через века.

Затемнилась сама суть экономии как науки: она перестала понимать свой собственный предмет, то есть самоё себя. Вместо того чтобы изучать энергетические процессы, действующие в обществе, экономия из физической превратилась в политическую, занялась изучением общественных отношений. При этом она до такой степени срослась с политикой, что потеряла истинную субстанцию (единосущную, всеобъемлющую!) и сочинила для себя такую «субстанцию», с которой можно проделывать всё, что любому чиновнику вздумается.

Уже одно это свидетельствует о том, что после Адама Смита экономия соскользнула на платформу субъективного идеализма. В этом виде она досталась К. Марксу, который по недоразумению объявил её «материалистической». Но ведь сама её субстанция не есть материал, - где же здесь материализм?!

«Чистый продукт» физиократов получил наименование «прибавочной стоимости». Этим было сказано то, что желал сказать Смит: труд производит стоимость. Формально это так, если имеются ввиду лишь денежные знаки. Но разве дело в одной только форме? Суть теряется при этом - истинная суть! Теперь ставка делалась не на ЕСТЕСТВОЗНАНИЕ, а на финансовые отношения. Природа вообще ушла из поля зрения экономов - они стали бухгалтерами и политиками, но не исследователями ПРИРОДЫ. И так это глубоко укоренилось, что нам с ними невозможно столковаться; приходится обращаться к физикам.

Чистый продукт физиократов можно отождествить с. прибавочной стоимостью только в том случае, когда имеется в виду абсолютная прибавочная стоимость - то есть изначальная, первичная, которая возникает в земледелии за счёт излишка. Солнечную энергию принимают только растения - эту школьную истину надо твердить снова и снова, так как политэкономы привыкли отрывать деньги от энергии. Измерительный прибор (деньги) или изготовленная из металла вещь приобретает в их глазах самостоятельную жизнь, хотя никакой энергии в себе не содержит. Немыслимо даже представить, чтобы какие-то энергетики, забыв построить электростанцию, удовлетворились бы одной трансформаторной будкой или даже вольтметром - и при этом получали сколько угодно энергии. А у политэкономов это «получается» в течение двух столетий!

Чистый продукт физиократов имеет характер потребительной стоимости - это есть излишек продовольствия, который крестьянин вывозит на рынок. И только на рынке зерно, мясо и т.д. становится товаром - то есть приобретает меновую стоимость.

Именно это формальное обстоятельство послужило теоретической основой для «Капитала» Маркса:

«Но откуда в таком случае берётся прибавочная стоимость, то есть откуда берётся капитал? Такова была проблема, стоящая перед физиократами. Их ошибка заключалась в том, что прирост вещества, который вследствие естественного произрастания растений и естественного размножения животных отличает земледелие и скотоводство от промышленности, они смешивали с приростом меновой стоимости. Для них основой была потребительная стоимость» (подчёркнуто Марксом - М.Р.).

Именно на формальном различии двух видов стоимостей - потребительной и меновой - зиждется гигантское сооружение, которое выстроил К. Маркс в «Капитале». Его «Капитал» питается всего лишь за счёт трансформаторной будки - электростанция Марксу не нужна.

Вот что натворил А. Смит! Благодаря людям типа Онегина за сто лет к смитовской теории так привыкли, что Маркс даже не замечает: его собственная теория прибавочной стоимости есть ничто, пустое место. Ведь от того, как мы называем пшеницу - потребительной или меновой стоимостью - её общее количество не меняется. Но именно она, пшеница, является основой производства. Ставить её в один ряд с сукном, топорами, чайниками и т.п. нельзя потому, что эти товары появляются благодаря пшенице, а не наоборот.

В приведённой цитате Маркс не отрицает естественного прироста вещества - он только не отличает органического вещества (пищи) от вещества неорганического, из которого изготовляются промышленные товары. Так причина подменяется следствием, а жизнь - бухгалтерской книгой. В результате получаем то, чего нет - то есть абсолютный нуль.

Физик об этом должен сказать так: здесь имеет место вопиющее нарушение закона сохранения энергии. А поскольку нигде во Вселенной это не возможно, то и сама теория не выдерживает критики.

И вот приходится признать: Евгений Онегин (то есть русский денди от культуры и науки) действительно виноват. Это благодаря его верхоглядству в России появилась сталинщина.


А не мистификация ли это?


Так что же, - дал А. Смит анализ капитала или не дал? Конечно, не дал, - ведь он вообще не видел производства.

Нас могут спросить: производство чего? В мануфактурных предприятиях люди работали и что-то производили. Сукно, гвозди, бутылки для вина и другие полезные вещи. Разве эти вещи не обладают стоимостью? Ведь покупатели платят за них деньги.

Так-то оно так, но вот вопрос: пойдут ли покупатели за сукном, если у них не будет хлеба? Например, ударила засуха, пшеницы собрано столько, что крестьянин сам едва сводит концы с концами. В город он ничего не везёт. Что в это время делают горожане? Они достают из сундуков самые ценные вещи и отправляются в деревню, чтобы правдами и неправдами обменять их на хлеб. Деньги отмирают - на них ничего купить нельзя. Если засуха ударит и на второй год, начинается повальный голод. Кому теперь нужны гвозди? Их, не покупают даже для гробов - хоронят вповалку. Можно ли в это время говорить о производстве прибавочной стоимости? А ведь этот процесс именуется капиталом...

Таким образом, мы выясняем, что производство прибавочной стоимости всегда начинается с земледелия, - с производства тех излишков, которые крестьянин вывозит на рынок. Просто и естественно. Даже непонятно: как всё это можно было затуманить?

Нет в деревне излишков продовольствия - нет никакого производства и никакой стоимости в городе. Деньги превращаются в фикцию - их можно печатать сколько угодно, но они ровным счётом ничего не стоят.

А ведь домов, станков и даже золота не уменьшилось. Золото ценится только потому, что его прячут на будущее - оно выходит из употребления.

Если Адам Смит оторвал стоимость от земледелия, он оторвал её от производства вообще. О каком анализе капитала в данном случае можно говорить?

А вот физиократы действительно дали анализ капитала. Тут Маркс нисколько не ошибается. Но что это значит, - дать анализ капитала «в пределах буржуазного кругозора»? Хорошо это или плохо?

Думаю, это всё же лучше, чем не дать вообще или запутать дело до такой степени, что политэкономия превратится в ловушку для миллионов доверчивых людей.

Причём тут какая-то буpжуазность, когда речь идёт о природе земледелия как такового, - то есть о его способности наращивать органическое вещество? Ни буржуа, ни пролетарии не едят сукна, бутылок, гвоздей. Даже золото не едят. И вряд ли буржуа съедает больше, чем пролетарий. Скорее всего, - меньше, так как он не занимается физическим трудом.

«Но, - скажут нам, - буржуа живёт в богатом особняке, а пролетарий вынужден ютиться в сырой трущобе».

Что же, замечание вполне резонное. Однако данный вопрос к экономии как науке не имеет отношения: она занимается вопросами производства, то есть природой стоимости как таковой. Здесь же речь идёт не о самом производстве, а о распределении, которое в данном случае крайне несправедливо. Решать эти вопросы должны партии, государственные учреждения, печать, литература, политика. И, наконец, философия, раскрывающая перед человеком природу в целом - то есть сущность мира и сущность явлений.

На этой основе формируется этика. Последняя действительно может быть буржуазной или пролетарской - в зависимости от того, как мы понимаем справедливость. Буржуа кажется справедливым то, что он эксплуатирует рабочих, - ведь эксплуатация действительно существует! Рабочим это кажется злостной несправедливостью - они обязаны объединяться, чтобы сообща отстаивать свои права.

Всё это важно, всё нужно. Из этого состоит жизнь на земном шаре. Но этика не есть экономия в такой же степени, как она не является медициной.

Что было бы с больным, если бы медики вместо трезвого анализа и диагноза начали изливать свои эмоции по поводу несправедливости природы, посылающей нам болезни? Разве этого ждёт от них пациент? Сочувствие, конечно, ему необходимо, но ещё больше необходим квалифицированный диагноз. В противном случае врач превратится в шамана.

У врача существует профессиональная этика. Должна она существовать также у эконома. По моему убеждению, смысл её состоит в том, чтобы, не поддаваясь политическим спекуляциям, бесстрашно ставить научный диагноз ЭНЕРГЕТИЧЕСКИМ явлениям, на которых основана ОБЩЕСТВЕННАЯ жизнь.

ЭКОНОМИЯ - ЭТО МАТЬ ФИЗИКИ, а не поприще для политической игры или пустого резонёрства.

Именно с этих позиций зададим следующий вопрос: правильно ли оценил Маркс заслуги физиократов перед человечеством? В общем и целом правильно, так как ни до них, ни после них никто из смертных (в том числе и сам Маркс) не дал истинного анализа капитала. Дали только они, - физиократы. Их можно дополнять - и Сергей Подолинский дополняет. Но основа, выработанная физиократами, остаётся незыблемой.

Тогда почему физиократы дали анализ капитала именно с буржуазных позиций? Как это следует понимать?

Оказывается, это следует понимать так: если излишки продовольствия в деревне образуются за счёт природы самого земледелия, которое способно умножать наш труд - это есть экономия буржуазная. И наоборот: если эти излишки образуются за счёт эксплуатации человеческого труда (при этом даже сама земля объявляется орудием эксплуатации!) - это есть экономия пролетарская. В данном случае она совершенно официально именуется политической.

Современный американский фермер кормит не менее 40 членов общества. И кормит так, что остаются огромные излишки, которыми Америка снабжает другие страны. Следовательно, он кормит не 40 человек, а гораздо больше. Вот это и есть истинная прибавочная стоимость - то есть производство чистого продукта. Такого продукта, который позволяет 96% американцев и огромному количеству людей за пределами Америки не думать о том, откуда на их столе появляется пища. Так что же - мы все вместе эксплуатируем американского фермера, который чаще всего обходится трудом собственной семьи? Если продукт земледелия по учению К. Маркса следует выводить не из природы, а только из трyдa (исключительно из труда!), тогда почти полмира сегодня паразитирует на труде американских и канадских фермеров. Может ли земной человек уважать себя после этого?!

Для К. Маркса крайне важно, какая перед нами стоимость по форме, - потребительная или меновая. Он упускает из виду тот простой факт, что без потребительной стоимости не может быть меновой. И если физиократы это понимали, то они, по мнению Маркса, своей наукой обслуживали буржуазию, - так как пролетариям входить в подобные тонкости нет надобности. Что же это такое - возвеличение или оглупление пролетариата?

По-видимому, ни то, ни другое - это всего лишь свидетельство огромной ошибки, которая тянется через века. И всё же я не могу избавиться от вопроса: ошибка это или сознательная мистификация?

Ведь начальные строки «Критики Готской программы» свидетельствуют о том, что Маркс отлично сознавал: не труд, а природа является субстанцией стоимости. Почему же он забывает об этом на тысячах других страниц?

О мистификации возникает мысль тогда, когда изучаешь, как у Маркса объясняется абсолютная земельная рента.

Сначала вообще о ренте. Для Маркса безразлично, как используется земля, - под застройки, железные дороги и т.д. или же для выращивания сельскохозяйственных культур. Для него важно только то, что любой клочок земли приносит ренту. Откуда она появляется? По мнению Маркса, рента появляется из общей несправедливости капитализма - этот строй установил цену земли. Поскольку рента возникает из труда, а не из природы, то, естественно, земля вообще ничего не стоит. Так точно, как ничего не стоит железо - стоимостью обладает приложенный к нему труд. Короче говоря, марксизм уравнивает землю с машиной: производит не машина, а человек. И в земледелии также. Не земля родит - родит труд человеческий. Таков лейтмотив марксизма, - основа, на которой зиждется его учение.

Разберём вначале это фундаментальное положение, ибо здесь скрывается та изначальная ошибка, которая порождает все остальные. Машина действительно возникла из человеческого труда - в этом нет никакого сомнения. Но можно ли так сказать о почве? Здесь мы снова видим: Маркс не замечает разницы между органическим (солнечным) и минеральным (земным).

Монголы и казахи никогда не обрабатывали землю, - то есть не прикладывали к ней собственного труда; и всё же земля как-то их кормила. Кормила недостаточно - не позволяла удовлетворять потребности растущего населения. Когда население возрастало выше естественной нормы, монголам не оставалось ничего иного, как отправлять лишние рты в грабительские набеги. Так были порабощены Россия, Украина и другие земли - порабощены исторгнутыми из пределов Монголии лишними ртами.

Даже сегодня необъятные пространства Монголии насчитывают не более одного миллиона жителей. По-видимому, в 1918 году монголов было ещё меньше, зато скота насчитывалось около 10 миллионов голов. Так это и должно быть там, где народ кормится за счёт животных.

Поясним эту мысль подробнее. Земля не пашется, на ней не выращиваются злаки. Она родит то, что для человека несъедобно - грубые травы. Хлеба у людей нет. Чтобы прокормиться, человек разводит огромное количество животных. Он превращает их в белковые машины, перерабатывающие в своих организмах жёсткий, малокалорийный корм. Стремясь насытиться, животное обязано почти целые сутки жевать. Фактически это один лишь передвигающийся желудок. Не будь этого неутомимого желудка, человеку самому пришлось бы как-то привязаться к фотосинтезу. Но ведь человек перестаёт быть человеком, если вся его жизнь будет посвящена одному лишь насыщению. Вот почему люди, чтобы остаться людьми, должны иметь такую пищу, которая способна насыщать за 10 - 15 минут. Остальное время посвящается деятельности, которая достойна человека.

Такую пищу человек получил в зёрнах злаков. Хлеб по своей калорийности не уступает мясу. Мясо для земледельца - всего лишь праздничное лакомство. Основой его существования становится хлеб, животные используются для полевых работ. Их теперь требуется значительно меньше. Для их прокормления служат отходы земледелия: солома, полова, отсевы мукомольных предприятий. Используются также травы (сено), однако в меньшем количестве, чем раньше. Иногда человек как бы вступает в обмен с природой - скармливает скоту часть зерна, чтобы получить больше мяса. Но это для него не является жизненной необходимостью - здесь человек удовлетворяет дремлющего в нём хищника. По своей природе он мог бы полностью переключиться на растительную пищу - надо только, чтобы она была достаточно калорийной.

Теперь вернёмся к вопросу: обладает ли земля стоимостью? Можно ли в экономике исходить из убеждения, что земля вообще ничего не стоит?

Монголы и казахи по способу жизни только потому не были горожанами, что жили среди своих стад, не пользуясь благами цивилизации. Однако по своим производственным показателям они мало чем отличались от горожан: существовали за счёт ренты, ничего не делая для её производства. Ведь то, что они присматривали за пасущимися стадами, вряд ли можно назвать производством ренты. Здесь нагляднее всего проявляется тот факт, что рента производится именно землёй.

Однако нам снова могут сказать: они пользовались потребительной стоимостью, а прибавочная должна выводиться из меновой. Но почему? Неужели только ради удобства считать деньги? Ах, учёные граждане! Оторвитесь, наконец, от бухгалтерской книги - из неё не течёт молоко. Его можно получить только от реальной коровы.

Теперь рассмотрим труд земледельца. Мотыжный способ земледелия требовал от человека огромных затрат физического труда. Кстати говоря, в век изобилия тракторов наши люди начали возвращаться к мотыжному способу обработки земли, - на приусадебных участках земля чаще всего не пашется, а вскапывается лопатой. Вот здесь-то действительно можно сказать, что рента появляется из труда: около 50% молока, мяса и яиц наш народ получает за счёт приусадебных участков. А пахотной земли под этими участками - всего 2 - 3%! Возможно, эти цифры не обладают полной точностью - суть не в этом, а в том, что ошибочные формулы экономических теорий порождают ошибочные направления экономических процессов. Чем же это может завершиться, если мы не очнёмся и не увидим истинного положения вещей?

Поэтому вернёмся к нормальному земледелию - то есть к тому земледелию, которое зиждется на убеждении: земля (почва, гумус) не только обладает стоимостью, но является единственным производителем стоимости. Вместе с Солнцем, конечно. Но Солнце мы не истощим (это нам не по силам!), а почва повсюду истощается.

Земля под застройками, железными дорогами и т.п. также приносит ренту, но она приносит её потому только, что существует земледелие. Это всего лишь бухгалтерская рента, но не истинная.

Давайте вообразим, что уже не осталось земли для сельскохозяйственных культур - вся она застроена. Труда на это затрачено невообразимо много. А как же рента (то есть доход от излишков продовольствия) - увеличится от этого труда или уменьшится? Ответ напрашивается сам собой...

Вот почему политэкономия, оперирующая всего лишь бухгалтерскими категориями (в отрыве от естествознания) не только не помогает нам разобраться в экономических процессах, а порождает неслыханные заблуждения и экономические уродства.

Земледелец недавних времён пахал поле, косил, молотил и т.д. при помощи животных. В отличие от тракторов они производят удобрения. А ведь животные - это также природа. Животных он кормил отходами земледелия, а зерно полностью доставалось ему. Зерна производилось столько, что его хватало и для самих земледельцев, и для растущих городов.

Можем ли мы сказать, что излишек хлеба появляется из труда земледельца? Если перед нашими глазами не сама жизнь, а только соответствующим образом разграфлённый гроссбух, тогда с большими натяжками (то есть всецело отдавшись бесформенному формализму!) можно так сказать. Но ведь в реальной жизни это совсем не так!

Всё дело в самой природе злаков - в том, что злаки имеют колосья с зерном. Мы уже этот пример приводили: из одного зерна пшеницы вырастает 30 - 40 зёрен. А ведь из одного килограмма железа нельзя изготовить 30 килограммов гвоздей. Oтсюда ясно: уравнивать землю с машиной нельзя - это превращает науку в кошмарный миф, угрожающий нам неисчислимыми бедствиями.

Затраты труда в земледелии окупаются во много раз. На этом и зиждется капитал - фактически он зиждется на злаках, на их безмерной щедрости. Это и есть великий, воистину святой Дар Природы!

Сегодня животных на полевых работах заменили моторы, которые питаются не соломой и не зерном, а бензином. Люди начали разводить не рабочий, а мясомолочный скот. Произошло вот что: раньше люди пахали соломой, теперь они её съедают. Съедают, конечно, не в виде соломы, а в виде молока и мяса. Никогда раньше человек не имел в своём рационе такого количества мясных продуктов, как в наше время.

Если очистить энергетические потоки от затмевающего влияния денежной мишуры, тогда мы увидим следующее: человек из глубин земли поднял таящуюся там солнечную энергию далёких эпох (уголь, нефть, газ) и включил её в производство. Заменив ею мышечную энергию животных, он полностью освободил земледелие от непроизводительных расходов. Эти непроизводительные расходы состояли из того, что человек вынужден был делиться прибывающей от Солнца энергией с рабочим скотом. Сегодня он ничем не делится - всё берёт для себя: зерно плюс солома. Это неизмеримо увеличило рентабельность земледелия. Вот по какой причине современный фермер способен кормить 40 - 50 человек городского населения.

Сегодня появились проекты заводской переработки нефти на корм для скота. А кое-кто даже мечтает таким образом производить пищу для людей. При этом не сознаётся самое главное: в данном случае мы отключаемся от Солнца (то есть от фотосинтеза) и переходим на проедание будущего. Земной шар при этом не обогащается прибывающей из Космоса энергией (она-то, собственно, и есть абсолютная рента), а наоборот: происходит усиленное истощение энергетических источников.

Возможно, это могло бы стать рентабельным только в том случае, если бы мы овладели термоядерной энергией. Тогда энергию фотосинтеза прошлых эпох, законсервированную в угольных и нефтяных источниках, можно было бы перерабатывать на молоко и мясо. Сейчас мы её также перерабатываем, однако это опосредованная переработка - через земледелие. Оно же, земледелие, отличается от промышленности тем, что здесь происходит естественный прирост органического вещества - то есть обогащение земного шара энергией, которая затем выступает под личиной прибавочной стоимости.

Карл Маркс не отрицает этого прироста: я приводил пример, который показывает, что он его признаёт. Но тут у него появляется «спасительная» лазейка: это ведь потребительная стоимость. И потому, что такая стоимость не подходит ему по форме, он списывает со счёта и сам прирост: дальше он просто исчезает!

Именно здесь начинаешь подозревать недобрую мистификацию. Пусть А. Смит и Д. Риккардо не понимали природы земледелия - учитывая психологию англичанина, делающего ставку на корабельный трюм, это можно представить. Но ведь Маркс понимает, что в земледелии существует прирост органического вещества! Почему же он, сознавая это, выводит ренту из человеческих мышц - зачем ему это нужно?

Наиболее вдохновенным произведением марксизма я считаю «Манифест коммунистической партии». О нём следует говорить особо. Здесь я хочу только обратить внимание читателя на его теоретический фундамент. Всё (решительно всё!), к чему призывает «Манифест», происходит из предпосылки, что буржуазия «...превращает труд в капитал, в деньги, в земельную ренту».

Тут ясно видно: в дальнейших теоретических метаморфозах прирост исчезает вовсе - уже не по форме, а по существу.

Подумать только: на земном шаре существует превращение труда в земельную ренту! Да что же это такое: человек породил землю или земля - человека?! Как можно было до этого додуматься? И, тем не менее, именно это утверждение является основой «Капитала», как и всего марксизма в целом. Уберите эту предпосылку - и пламенные призывы «Манифеста» лишатся живительных корней. Останется великолепная публицистика без какого бы то ни было теоретического обоснования.

Вдумаемся в этот ряд понятий: капитал, деньги, земельная рента...

Только люди, оторванные от естествознания, могли создать такой ряд, полагая, что он качественно однороден. Да, можно записать уравнение: капитал = земельная рента. Но деньги...

Это должно звучать примерно так: эрги, джоули, вольтметры. То есть энергия и приборы, при помощи которых она измеряется, оказываются в одном ряду, теряя качественное различие.

Как можно труд превращать в деньги - то есть энергию превращать в измерительные приборы? Ведь перед нами не просто публицистика, а теория. Конечно, и на печатание денег, и на изготовление измерительных приборов расходуется энергия. Но ведь не это имеется в виду.

Дальше. Земельная рента есть доход от плодородия земли. Можно ли человеческий труд превращать в плодородие почвы? Как это обосновать с точки зрения закона сохранения и превращения энергии?

Если мыслить труд как руководство энергетическими процессами самой природы, тогда можно так сказать. Но это снова публицистика, а не научная теория. Минеральные удобрения появляются не из человеческого труда, а из энергетических процессов, в которых труд выступает как направляющая сила. Повышать плодородие почвы за счёт энергии человеческих мышц можно только на войнах и в концлагерях, где сами эти мышцы превращаются в удобрения.

Научная теория не может опираться на публицистический темперамент - она должна иметь в своём распоряжении достоверные факты. Но где же существуют факты превращения труда в ренту?

Я отношусь к людям, чья жизнь от первого сознательного шага и до старости направлялась вдохновенными строками «Манифеста коммунистической партии». Я любил его - это было моё евангелие. Его публицистическая страсть убеждала и окрыляла меня. Но что же я могу поделать, если сегодня отчётливо вижу: теоретическая основа «Манифеста» смертельно ошибочна?!

Вот какую структуру государства она порождает:

«1) экспроприация земельной собственности и обращение земельной ренты на покрытие государственных расходов». Это первая мера, которую «Манифест» предлагает осуществить сразу после пролетарской революции. Вслед за этим предлагается централизация транспорта в руках государства, увеличение числа государственных фабрик, учреждение промышленных армий - «...в особенности для земледелия». Последнее выделяется и по форме, и по содержанию.

Надо помнить: всегда, в любом случае переход экономики в руки государства истребляет капитал как таковой. Государственный капитализм только тогда остаётся капитализмом, когда законы государства направлены на его защиту и сохранение. Капитализм может быть основан только на частной и общинной собственности, но никак не на государственной. Это можно считать законом природы. Яснее это станет тогда, когда мы изучим «Таблицу» Ф. Кенэ. Но вкратце можно сказать так: если остаётся свободный рынок - остаётся капитал. И наоборот.

Из «Манифеста» видно, что Маркс и Энгельс ставили в основу всех общественных преобразований переход средств производства в руки государства. Именно поэтому они боролись против капитала. В данном случае они были вполне последовательны.

Если к этому присовокупить выдержки из статьи Ф. Энгельса «Об авторитете», то ничего больше и не нужно, чтобы понять, на какой почве могла появиться сталинщина. Вот, например, строки из этой статьи:

«Революция, несомненно, самая авторитарная вещь, какая только возможна. Революция есть акт, в котором часть населения навязывает свою волю другой части посредством ружей, штыков и пушек, то есть средств чрезвычайно авторитарных; и если победившая партия не хочет потерять плоды своих усилий, она должна удерживать своё господство посредством того страха, который внушает реакционерам её оружие».

Вот ведь какие выводы возникают на таком, казалось бы, отвлечённом понятии, как природа денег!

Сначала создаётся видимость науки, затем эта видимость становится основой для практических выводов. А выводы перед нами.

Ну, хорошо - согласимся, что революция иначе выглядеть не может, - Ф. Энгельс вполне реалистично нарисовал её кровавый облик. Согласимся также с тем, что в какой-то исторический момент она необходима. Но ради чего? - Вот вопрос. Неужели ради того, чтобы земельная рента была обращена на покрытие расходов государства? Оказывается, именно ради этого! В свою очередь рента по «Манифесту» - это превращённый в плодородие земли труд пpомышленных армий. Да, целых армий, - так и написано. Кстати сказать, Энгельс любил, чтобы его величали «Генералом»...

Когда мы вдумаемся в эти основополагающие строки «Манифеста», сразу станет ясно, на какой основе Маркс и Энгельс предполагали строить коммунизм: на костях пролетариев, превращённых в трудовые армии. Для этого нужно было разрушить учение физиократов, которое выводило прибавочную стоимость из природы. И вот мы видим: американская земля не требует трудовых армий для её обработки - там энергия добывается не из человеческих организмов, а действительно из природы. А у нac до сих пор создаются трудовые армии из студентов, учёных и т.д. Да разве коллективизация не была насильственным созданием трудовых армий для земледелия? Оказывается, это не Сталин придумал, что госудaрство и его правящая партия держатся на штыках, которые не только можно, но и нужно пpименять против собственного народа. - Сталин получил всё это в готовом виде! Ведь рeакционером можно объявить всякого, кто сомневается в целесообразности трудовых армий и «...обращения земельной ренты на покрытие государственных расходов». Из «Манифеста» вытекает, что земля и труд на ней необходимы ради существования о некоего Генерального Совета, который становится во главе мирового государства. А ради чего существует само государство - это снова же известно только Генеральному Совету...

Неутешительные выводы напрашиваются из всего этого. Похоже на то, что ошибка Адама Смита и его преувеличенный авторитет послужили основой для той мистификации, которая должна оправдать неслыханный произвол.

Были у нас и «промышленные армии», состоящие из миллионных толп «революционеров», согнанных за колючую проволоку. Земля наша до сих пор «ничего не стоит» ведь она нерентабельна. Мы - единственное государство в мире, где земля потеряла рентабельность! Хлеб, купленный во Франции за проданную нефть, обходится нам дешевле, нежели тот, который выращивается в совхозах. Рентабельными остаются только клочки земли, где процветает мотыжный способ обработки.

Да, мы знаем - всё это произошло, превратилось в реальность. Но не потому ли произошло, что сознательно готовилось?

Нелегко мне сегодня избавиться от этой горькой мысли. Я пытаюсь найти какие-то оправдательные мотивы для К. Маркса и Ф. Энгельса, но их становится всё меньше.

Вот передо мной письма К. Маркса о деятельности Генерального Совета. Обратите внимание на форму написания! А ведь даже Солнце и Земля (как планета) в произведениях Маркса и Энгельса пишутся с малых букв. Главенствующая роль в Совете, конечно, принадлежит Марксу и Генералу. Некоторые члены интернационала осмеливались критиковать Генеральный Совет. Они немедленно становились «тщеславными», «честолюбивыми, пустыми доктринёрами». Трудно даже перечислить все бранные эпитеты, какими наделял Маркс своих доброжелательных критиков. Он - грозный бог и всякую критику по своему адресу воспринимает как богохульство. Особенно досталось Бакунину:

«Для г. Бакунина его доктрина (белиберда, составленная из кусочков, взятых у Прудона, Сен-Симона и пр.) была и есть дело второстепенное, лишь средство для его возвеличения. Но если он в теоретическом отношении нуль, то как интриган - он в своей стихии.

Генеральному Совету приходилось годами бороться против этого заговора...».

И не только письма - «Капитал» также пересыпан подобными высказываниями по поводу различных школ и отдельных личностей. Всюду Маркс подозревает тщеславие, интриги, желание во что бы то ни стало добиться личного возвеличения. Откуда это в нём?!

Как писатель, задачей которого является изучение тайных движений человеческой души, я не могу не задать этого неприятного вопроса. Я понимаю: борьба есть борьба. Резкое словцо в этой борьбе подчас не только не мешает - оно даже необходимо. Но если вся твоя теория основана на формальном (!) различии двух видов стоимостей (потребительной и меновой), то само собой разумеется, что: 1 - 1 = 0.

Ведь количество калорий не мешается от того, что у ворот рынка пшеница обладает потребительной стоимостью, а когда воз оказался на рынке - та же самая пшеница немедленно становится товаром. Маркс в такой же мере абсолютизирует терминологию, как и собственную непогрешимость: из самой терминологии он выводит энергию. Эта несуществующая энергия и становится у него прибавочной стоимостью. Но, по его мнению, это не нуль, а именно то, на чём должна основываться деятельность Генерального Совета. В будущем Маркс видит его во главе мирового пролетарского государства. Граждане этого государства должны быть организованы по армейскому образцу. Не только рядовые всемирной армии, но даже такие самобытные личности, как Бакунин, не смеют и заикнуться, что они не во всём согласны с Марксом ...

Так оно готовилось, так и осуществилось. Ленина я обязан исключить из этого разговора - у него особая судьба. Там, где Ленин шёл за Марксом, он не мог не повторить его ошибок: он верил - и это надо понять. Но Ленин раньше других осознал, что буквально следовать Марксу нельзя! Особенно это относится к последним годам жизни Ленина, когда он разрабатывал НЭП. Посему деятельность Ленина требует отдельного разговора.

Сегодня я всё меньше верю, что у К. Маркса и Ф. Энгельса это были только ошибки. Достаточно вспомнить отношение Маркса к абсолютной земельной ренте. История этого вопроса ярче всего проливает свет на побудительные мотивы, которые в течение жизни руководили Марксом и Энгельсом. К. Маркс под конец жизни покаялся, хотя и очень глухо, сквозь зубы. Энгельс не каялся никогда. Наоборот, он пытался скрыть раскаяние К. Маркса. Известно, что Ф. Энгельс хотел сделать значительные купюры в четвёртом томе «Капитала», но почему-то не решился на это. Зато в течение двенадцати лет, на которые он пережил К. Маркса, Генерал так и не нашёл возможности опубликовать завершающий том «Капитала», последняя страница которого опрокидывает прежние выводы Маркса о природе абсолютной ренты.

Нигде не осталось конкретных указаний на то, какие именно купюры предполагал сделать Ф. Энгельс. Мы можем только догадываться об этом. Само собой разумеется, что многие высказывания К. Маркса о физиократах, которые я приводил в первой книге, разрушают представление о цельности, монолитности экономической теории К. Маркса. На многих страницах он колеблется между физиократами и А. Смитом. К физиократам он относится совершенно иначе, нежели А. Смит - он понимает глубину и правомерность их теории. Но именно то, что он это понимает, - наводит нас на мысль, что К. Маркс пошёл по следующему пути: да, физиократы правы, но формально я могу принять за основу теорию трудовой стоимости А. Смита и Д. Риккардо. Ведь она повсюду официально признаётся - кто меня за это осудит? Следует лишь совершить небольшой поворот ключа - и теория эта становится такой, как нужно для дела ... Когда и где совершается этот поворот - мы рассмотрим дальше.
 

Подход к «Экономической таблице»

Абсолютная земельная рента и классификация общества по Ф. Кенэ.
 


Поскольку К. Маркс хорошо знал и понимал теорию физиократов, он не мог не понимать подлинную сущность абсолютной земельной ренты.

Повторим: рента в общепринятом смысле - это доход, извлекаемый из любого участка земли, независимо от того, как он используется, - под застройку, под угольную шахту или под посевы. Здесь также наблюдается смешение понятий - тот же сугубо бухгалтерский подход вместо природоведческого. Но в этом случае можно ещё как-то с ним мириться. Однако абсолютная земельная рента - это, собственно, есть то, что у физиократов именуется «чистым продуктом». Речь идёт исключительно о приросте органического вещества и о доходе от него.

А. Смит и Д. Риккардо не понимали роли этого прироста - не сознавали того, что именно он является источником прибавочной стоимости. Источником для них являлся труд и только труд, а что его питает - этот вопрос они удалили из поля зрения как «несущественный».

Д. Риккардо ещё твёрже, чем А. Смит делал упор на труд: теория трудовой стоимости у Риккардо становится основой политической экономии. По этой причине Риккардо отрицал абсолютную земельную ренту - она для него попросту не существовала.

Для человека, который в силу непоследовательности мышления не понимает исходной позиции физиократов, такое отрицание выглядит естественно. Оно может восприниматься нами как грубая ошибка, но не мистификация.

Как же это выглядит у Маркса, - ошибался он или мистифицировал? До сих пор его исходную позицию я оценивал как следствие ошибки. Однако здесь я вынужден заявить откровенно: вероятность мистификации далеко не равна нулю.

Маркс не мог не сознавать: пока мы не решили вопрос о том, как быть с абсолютной земельной рентой, - теория физиократов выглядит более стройной и законченной, чем любая другая. Следовательно, для абсолютной ренты надо найти какое-то иное объяснение, - но, всё же, его надо найти! Просто отрицать, как это делает Д. Риккардо, - слишком прямолинейно. Пытаясь понять смысл этого отрицания, цепкий ум легко вернётся к физиократам и тогда вся политическая надстройка, которую соорудил на своей теории К. Маркс, немедленно рухнет.

И вот он критикует Д. Риккардо за его отрицание абсолютной земельной ренты; критикует в строках, которые я уже приводил в первой книге:

«Для того чтобы сохранить категорию стоимости - не только определение величины стоимости различной величиной рабочего времени, но и определение субстанции стоимости общественным трудом - требуется отрицание абсолютной земельной ренты» (подчёркнуто Марксом - М.Р.).

Сказано это мимоходом - сказано по поводу того, что Д. Риккардо отрицает абсолютную земельную ренту якобы ради защиты своей теории. Однако К. Маркс в данном случае проявляет неосторожность, - сам того не желая, он выдаёт нам собственный приём, который состоит в следующем: абсолютную земельную ренту физиократов похоронить нужно, однако делать это следует умеючи.

То обстоятельство, что теорию трудовой стоимости можно утвердить только на основе отрицания абсолютной земельной ренты, для Маркса вполне очевидно. Он более искушён в политической экономии, чем Риккардо, который строит свою теорию на внешней видимости явлений. Маркс проник в глубину теории физиократов: он-то знает, что эту теорию голыми руками не возьмёшь.

И вот он весьма искусно начинает вязать рукавицы, чтобы ухватить эту теорию за горло, - придумывает собственную теорию абсолютной земельной ренты. Его всегда выручала бухгалтерия. Коль так уж повелось в этом мире, что люди перепутали экономию с бухгалтерией, то и в данном случае можно воспользоваться всеобщим непониманием.

Если бы Маркс не сделал этого шага, - то есть не сочинил собственной теории абсолютной земельной ренты, - ещё можно было бы поверить, что он просто ошибался. Но здесь его «ошибка» выглядит чересчур сознательно. Приведу такой пример. Обнаружив, что у меня пропал кошелёк с деньгами, я могу подумать, что он просто потерялся. Но если в кармане вместо полного оказался пустой кошелёк - да ещё чужой (!) - тут уж не приходится сомневаться, что его подменили. И уж, конечно, такую подмену признать бескорыстной никто не решится.

То же самое произошло в данном случае: подмена полного - пустым.

По Марксу абсолютная земельная рента есть всего лишь разница между производительностью худшего и лучшего участков земли. Рыночные цены формируются по уровню стоимости продуктов, которые производятся на худших участках - иначе невозможно предположить, что худшие участки вообще кто-то стал бы обрабатывать. Ведь, так или иначе, земледельцу надо иметь какой-то доход. А если он арендует землю, то ещё следует внести арендную плату.

Тот счастливец, который имеет лучший участок земли, в дополнение к средней прибыли получает излишек денег. Этот излишек по Марксу и есть абсолютная земельная рента.

Как и всё у Маркса, внешне это кажется убедительным. Но давайте зададим следующий вопрос: что же происходит с абсолютной рентой тогда, когда упраздняется частная собственность на землю? Возьмём для примера сельское хозяйство нашей страны, - производит оно абсолютную ренту или не производит?

«Нет, не производит и не должно производить», - весьма уверенно ответят наши экономисты. При этом у них даже не мелькнёт мысль, что в этом ответе скрывается какая-то ошибка. Все продукты у нас поступают в общее распределение, все они продаются по единой цене. Короче говоря, наша политэкономия абсолютную земельную ренту считает явлением сугубо капиталистическим:

«Земледельческие продукты продаются по цене, соответствующей их стоимости, которая определяется условиями производства на худших участках земли, то есть выше, чем общая цена производства. В какой мере эта разница может быть реализована и превращена в абсолютную ренту, зависит от уровня рыночных цен, который устанавливается в результате конкуренции».
Oтсюда вытекает, что при социализме абсолютной земельной ренты быть не может.

Но вот вопрос: существует ли при социализме прирост живого вещества в земледелии или он также отсутствует? Конечно, на этот вопрос каждый нормальный человек ответит утвердительно. Если бы его не существовало, чем бы питались люди, которые не занимаются земледелием?

И тут мы легко обнаружим, что Маркс совершает подмену понятий, - попросту уводит нас совершенно в другую сторону. Его «абсолютная рента» даже близко не стоит к проблеме, которую решали физиократы и вообще должна решать экономия как наука. Физиократы занимались природой, её законами, а Маркс в данном случае занимается голой бухгалтерией.

Ведь абсолютная земельная рента физиократов - это, в конечном счёте, есть энергия прогресса, а деньги - только её отражение, измерительный инструмент. Не будь энергии прогресса, не нужны были бы и деньги, так как нечего было бы измерять. Но при этом исчезли бы с лица земли все города и люди вернулись бы к первобытному образу жизни.

Однако К. Марксу нужно утвердить следующее:

«При капитализме создаётся ложная видимость, будто рента ... есть продукт земли, а не труда. На самом же деле единственным источником земельной ренты является прибавочный труд, прибавочная стоимость».

Короче говоря, пшеницу родят человеческие руки, мышцы, но не почва и не Солнце. Последние - решительно ничего не производят.

И Марксу удалось это утвердить! Казалось бы, ни один нормальный человек не в состоянии представить, что земледелие может существовать без естественного прироста живого вещества. Ведь тогда бы мы собирали ровно столько семян, сколько бросаем в землю. Всё происходило бы точно так же, как на фабрике: сколько переработано сырья - столько его оказалось в товаре. И всё же люди в академических мантиях вопреки здравому смыслу продолжают опровергать то, что ясно даже ребёнку.

Впрочем, К. Маркс не такой простак, чтобы отрицать естественный прирост живого вещества в земледелии. Мы уже это выяснили: не отрицая самого прироста, он затемняет дело при помощи терминологических излишеств. Для одного и того же предмета вводится несколько терминов: потребительная стоимость, меновая стоимость и просто стоимость. Хотя перед нами всё та же пшеница; и её общее количество не изменилось, но, меняя названия, можно увести нас от самой пшеницы к гроссбуху, где от графы к графе она теряет свойства пшеницы и превращается в некую абстракцию. На этих абстракциях мы окончательно запутываемся и уже начинаем утвердительно кивать головой: да, конечно, это не пшеница - это овеществлённый труд. Чей труд овеществлён в пшенице, - труд земли и Солнца или только человеческий? Но ведь глупо говорить о труде природы, - разве природа трудится? И нам даже в голову не приходит заменить слово «труд» словом «работа» или «энергия» - тогда бы мы поняли, что энергия производится самой природой. На этом мы и попадаем в ловушку ...

Вдумаемся в логику теории абсолютной земельной ренты, которую предлагает К. Маркс. Почему же просто рента - это овеществлённый в продуктах земледелия прибавочный труд, а абсолютная рента - чистый продукт, то есть Дар Природы? Если вспомнить, как расселялись американские колонисты, то мы поймём: это дело случая, кому какой участок достался, - худший или лучший. Кто раньше прибыл в Америку - тот получил лучший участок, и наоборот. Но общий смысл таков: не люди создавали почву - её создала природа. Дальнейшее её состояние зависит от людей, - жить в дружбе с природой или стать хищниками.

Теперь вспомним следующее: затраты труда окупаются по условиям обработки худшего участка. Следовательно, то, что К. Маркс именует абсолютной рентой, владельцу лучшего участка достаётся без труда. Тут уж как ни верти, а приходится признать, что источником peнты является сама земля.

Истина, изгнанная Марксом через дверь, возвращается через окно: оказывается, её не так-то просто изгнать, - даже при помощи искусного крючкотворства! Мистифицируя проблему (то есть пытаясь опровергнуть, что плодородие земли - общий источник прибавочной стоимости), Маркс, вопреки собственному желанию, только подтверждает опровергаемое. Ведь, само собой разумеется: больший процент ренты, полученный за счёт лучшего участка, и меньший её процент, производимый худшим участком, имеют одну и ту же природу. Больше или меньше, а всё оттуда же, - из земли!

Зачем была нужна Марксу эта мистификация? В самом ли деле он пытался освободить труд от власти капитала? Или стремился разрушить капитал во имя целей Генерального Совета, который желал получить в своё распоряжение неисчислимые армии пролетариев? А как надо жить и что следует делать пролетарским армиям - это продиктует Генерал ...

К сожалению, я вынужден повторить: вероятность этого далеко не равна нулю. Такую подмену понятий нельзя совершить по ошибке!

На самом деле освобождение от власти капитала - это освобождение от излишков продовольствия. Так это выглядит по теории физиократов, так это оказалось и в нашей практике. То, что мы видим вокруг - легко убеждает, что экономическая теория является истинной.

Цель мистификации становится особенно ясной тогда, когда мы вдумаемся в классификацию общества, которая получила утверждение в марксизме. Дело в следующем. До сих пор бытуют такие выражения: высшие и низшие классы. Или имущие и неимущие. Достоевский насчитывал в России 14 классов. Г. Уэллс в Англии насчитал около десятка. Подчас даже врачей и учителей считают особыми классами.

Собственно говоря, живые существа можно классифицировать по любым признакам. Например, по цвету, по прожорливости, по пригодности меха для воротников и т.д. Людей можно классифицировать по профессии, по семейному положению (женат или холост), по имущественному цензу, - беден или богат. Против подобной классификации вряд ли можно возражать - она никому не мешает и ни к чему не обязывает.

Однако у экономии как науки особая задача: она классифицирует не людей, а экономические органы исключительно по производственным признакам. Когда врач занимается анатомией, он изучает не отдельные клетки, из которых соткан организм, а отдельные органы. В этом существенная разница. Вопрос этот рассматривался в первой книге, но кое-что следует дополнить.

Общепризнанно: производительным является только тот труд, который производит прибавочный продукт. И если наша политэкономия начала признавать необходимость прибавочного продукта, то, следовательно, она стоит на той же точке зрения. Чистый продукт, энергия прогресса или абсолютная земельная рента - это одно и то же. Их также можно назвать абсолютной прибавочной стоимостью, как называет Маркс на последней странице четвёртого тома «Капитала», где он явно переходит на позиции физиократов.

Беда в том, что политэкономия за два столетия насочиняла слишком много названий для одного и того же явления. Вот почему мне кажется, что «энергия прогресса» как научная категория наиболее точно отражает сущность явления.

Классификацию по производственным признакам мы находим только у Ф. Кенэ. Если бы А. Смит умел видеть, а не просто скользил глазом по поверхности явления, он бы не отважился заменить классификацию Ф. Кенэ своей собственной. Однако, не понимая сути физиократической теории, он не понял также сути классовости в «Экономической таблице» Ф. Кенэ.

Класс по Ф. Кенэ - это процесс производства и обращения, а не какая-то категория людей, которая способна вызывать наше негодование или восхищение образом жизни и моральными нормами. Только это и есть истинно научное понимание классов, поскольку и сам капитал - физический процесс. Маркс также видит капитал как процесс, но классы у него - это люди.

Экономия при этом теряет научную органичность: на физическое накладывается политическое - и тогда можно пиратствовать, сколько душе угодно.

Люди в теории Ф. Кенэ присутствуют постольку, поскольку предполагается, что всё это совершается ими. Для экономического процесса они не больше, чем клетки, из которых состоит орган - Ф. Кенэ ими не занимается, это не его задача. Он занимается только органами, но не клетками. Он смотрит на общество так, как Вернадский смотрит на биосферу в целом - не изнутри, а из Космоса.

Там, где изучаются энергетические процессы, нет и не может быть места для эмоций. Эмоции, рождаемые научным творчеством, не участвуют в формулах - они остаются в душе учёного. Наконец, они могут иметь место при популярном описании объективной реальности как стилевые особенности автора. Кстати говоря, Ф. Кенэ очень поэтичен, - в отличие от стиля К. Маркса. Но в самой «Таблице» нет никаких эмоций - есть бесстрастная объективность учёного.

Очевидно, Ф. Кенэ именно потому и не был понят, что чрезвычайно эмоциональный материал (человеческое общество) он показал в каналах движения, которые существуют реально, однако люди в повседневной жизни их не замечают. Они сталкиваются между собой, радуются и страдают. Они требуют, чтобы кто-то объяснил все их «почему». Поэзия, искусство, религия дают ответ художественно-эмоциональный. Он не имеет характера какой-то строгой формулы. И уже укоренилось мнение, что физических формул, отвечающих на все человеческие «почему», вообще быть не может. Может существовать только исторический материализм или религия, которые по-разному освещают пути человеческие, но сходятся на том, что единой формулы для всех исторических эпох и процессов выработать нельзя.

Вот почему тогда, когда такая формула действительно появилась и на ней была основана новая наука. Редкие люди поняли и эту формулу, и саму науку. Не хватало объёма мысли, чёткой последовательности при обзоре событий и философского опыта.

Произошло следующее: Кенэ показал, что наука, объясняющая законы общественного развития, возможна, однако его не поняли и начали сочинять, кто во что горазд. «Новаторам» казалось, что они сочиняют лучше, умнее, дальновиднее. На самом деле, уходя от Ф. Кенэ, они всё дальше уходили в область необузданного дилетантства, плоды которого лишь по недоразумению можно назвать наукой. Вот почему человечество начало изучать политэкономию не в школах, а в концлагерях. Физическая экономия к этому не ведёт!

Итак, углубимся в классификацию общества, чтобы понять главные принципы, на которых основана «Таблица» Ф. Кенэ, - всеобъемлющая физическая формула, значение которой нисколько не изменилось за двести лет и никогда измениться не может. Также точно не может измениться, как ньютоновский закон тяготения. И пусть не пугают нас тем, что это, дескать, устраняет исторический материализм. Что я думаю о его основателях - было уже сказано. Но вот неожиданный парадокс: «Таблица» Ф. Кенэ не только не устраняет исторический материализм, а наоборот - служит для него естественной основой. Ибо то, что у Маркса и Энгельса именуется таковым, на самом деле является вульгарным применением субъективного идеализма к человеческому обществу и его истории.

Движущей силой в учении Маркса и Энгельса выступает борьба классов. Сами же классы при этом определяются совершенно субъективно, - по А. Смиту, который ровным счётом ничего не поняв в теории физиократов, отправился их опровергать.

Приведём следующий пример. Какой-то удалец создал часы, которые не только показывают время, но и выводят на сцену фигуры людей, демонстрирующих главные типы рода человеческого. Мастер умер, часы достались другому. Но вот беда: почему-то они начали отставать. Или так показалось новому хозяину. Тогда он принялся сшибать фигурки, заменяя их другими. Он делал это вполне «научно» - вначале все фигурки разбил на два класса: класс хороший и класс плохой. Он был уверен, что именно от этих классов зависит ход времени: достаточно плохих заменить хорошими - и сразу часы истории пробьют новую зарю.

Всю свою жизнь потратил фанатичный дилетант на это занятие, но так и умер, ничего не уяснив и не объяснив, - от него остались только изуродованные часы - и ничего больше.

В чём же состояла его ошибка? Да просто в том, что он сосредоточил внимание на фигурках, а не на механизме, который приводил их в действие. Он видел то, что надлежит видеть фотографу, а здесь нужен был механик. Но, пожалуй, его главной бедой (и нашей!) было то, что он слишком долго оставался жестоким ребёнком - портил, ломал, уничтожал, чтобы рассмотреть...

Хорошо, будем опровергать Ф. Кенэ. Но раньше, по-видимому, надо осознать, что именно мы пытаемся опровергнуть. Прежде всего, следует выяснить вопрос: из каких предпосылок исходил отец политической экономии, подвергая классификации человеческое общество?

Люди занимаются тремя видами деятельности.

1. Производят пищу.
2. Получив пищу от производителей, употребляют свои способности на изготовление различных изделий, которые снова обменивают на пищу. Здесь можно дополнить: «и на другие изделия». Но тем самым эти другие изделия мы замыкаем в том же классе.
3. Не производят ни пищи, ни каких-либо изделий. Следовательно, ничего не имеют для обмена, но как-то, всё же, существуют. В этом «как-то» целый класс, хотя способов добывания пищи существует множество, - от волхвования до императорской короны.

На этих трёх сферах человеческой деятельности и основаны классы Ф. Кенэ, о которых уже была речь в первой книге. Не группы людей, а физиологические функции общественного организма. Люди же это постольку, поскольку производственные функции олицетворяются в людях.

Это может оскорбить человека, который привык мыслить «возвышенно»: люди - это не функции!

Да, мы действительно не функции, а личности, это первое. Однако мы обладаем физиологией, а её следует изучать без избытка патетики. Физиология общества проявляется в экономической жизни. Следовательно, речь идёт о точном определении предмета экономии как науки - политическая или физическая?

Теперь давайте опровергать Кенэ. Но каким образом? Какой род деятельности здесь упущен?

Тот, кто желает опровергнуть Ф. Кенэ, пусть раньше отыщет в человеческом обществе четвёртый род деятельности, кроме трёх перечисленных. Когда он справится с этой задачей, мы внимательно выслушаем его. А покамест займёмся своим делом.

Тут сразу видна исходная субстанциональная позиция физиократов: пища, солнечная энергия, которая усваивается растениями, а затем передаётся человеку. - Воистину то, что стоит в основе самой жизни.

Классификация Ф. Кенэ не подвержена изменению во времени: люди всегда так жили и всегда будут так жить. Условия нашей жизни могут меняться в зависимости от материальной основы - от того, каким энергетическим базисом мы располагаем. Древний мир не имел машин - то есть не сумел поднять из глубин Земли солнечную энергию прежних эпох (уголь, нефть, газ), чтобы заменить ею мышечную энергию животных и людей. Он пользовался только энергией, которую предоставляют нам травы и злаки. Вот почему существовало рабство.

Одного этого примера достаточно, чтобы стало ясно: именно это и есть исторический материализм в его подлинном виде. И хотя эта форма мышления достаточно себя скомпрометировала, однако у Маркса и Энгельса она была материализмом по названию. Именно поэтому не следует обвинять материализм вообще.

Что является движущей силой общества, когда мы видим классы по Ф. Кенэ? Солнце, конечно. Та энергия, которая накопилась в гумусном слое, а также прибавочная, то есть ежегодно прибывающая в новом урожае.

Человек, который внимательно следит за ходом мысли, прервёт наш разговор следующим вопросом: разве энергия угля, нефти, газа в «Таблице» Ф. Кенэ не участвует? Тогда Кенэ совершает ошибку - просмотрел главное.

Отвечу: ошибки нет, хотя эти виды энергии действительно в «Таблице» не учитываются.

Повторим: Ф. Кенэ анатомирует экономический организм, а не средства производства. Именно поэтому его открытие останется справедливым на все времена. Средства производства по Кенэ бесплодны - производит только земля.

Есть желудок и есть кухня. Желудок, кровообращение, сердце - это органы, которыми занимается врач. Кухонное оборудование, которое помогает приготовить пищу - не его забота.

Человек всех времён потреблял и потребляет примерно одно и то же количество пищи, хотя она различна по вкусу и качеству. Пища всегда производится действующим фотосинтезом, а не фотосинтезом прошлых эпох. Энергию прошлых эпох (уголь, нефть, газ) можно использовать в машинах, но не в человеческих организмах. Именно поэтому промышленность бесплодна: она перерабатывает, но не производит. Мясорубка не производит мяса - она только помогает приготовить котлеты. Пекарня не производит пшеницу - она выпекает булки.

Поскольку Ф. Кенэ начинает движение стоимости от человеческого желудка, то все виды энергии, кроме той, которая ежегодно прибывает от Солнца, попадают в категорию бесплодных.

Но мы, конечно, знаем, что без энергии угля, нефти, газа не было бы промышленности. Без промышленности мы бы не имели современных условий быта. Пищи также было бы меньше: промышленность вырабатывает огромное количество удобрений, которые повышают урожайность. Следовательно, в «Таблице» Ф. Кенэ эти виды энергии выступают опосредовано - через плодородие земли.

Человечество подходит к грозной альтернативе: или найти новые источники технической энергии, или распрощаться с нынешней формой цивилизации, предоставляющей нам невиданный доселе жизненный стандарт. Практически это должно выглядеть следующим образом. Если новые виды энергии будут найдены (и притом в неограниченном количестве), пророчество Циолковского исполнится: люди расселятся в космических городах и на других планетах. Если они будут найдены в ограниченных, но достаточных количествах, мы сможем поддерживать современный уровень цивилизации, совершенствуя и одухотво